ПРИЗРАК

…Гроб вынесли из квартиры. Он был длинный, красный, с черною бахромой. Потом гроб зарыли на кладбище и вернулись в квартиру, которая — убранная — казалась особенно чистой, просторной, светлой и обжитой. Женским духом наконец-то повеяло в ней, ибо теперь женщины тихо возились на огромной кухне. Были поминки, — чинные, без одной слезы. И дедовы ученые дамы исподтишка наблюдали эту юную блондинку, довольно изящную, но не в черном (черного не было у нее еще), а в синем костюмчике с большим белым воротником.

И думали при этом дамы свою невеселую думу. А во главе стола, рядом с блондинкой, сидел неподдельно грустный Володя, внук, — такой и в трауре элегантный и юный. Богатый наследник: весь этот ампир. И эта, в синем. Вернее, эта в синем — и Володя, и весь этот ампир.

Бедный мальчик!..

Когда все разошлись, и водворился порядок (лишь ряды вымытых рюмок блестели донцами на кухонном столе), Оля сказала:

— Ну вот…

Это «ну вот» означало лишь, что наступало в их жизни новое, то есть свобода, но Оля не может дать это понять Володе совсем открыто сейчас, но и молчать об этом уже не возможно.

За месяц своей болезни Володин дед академик де Санси измучил ее. Но разве в этом лишь было дело?..

Прошло три дня, и девять, и сорок, и все наладилось. Тихо растаяла та печаль. Они съездили к морю, отдохнули и в середине августа вернулись в Москву. И в первую же ночь Володя опять загрустил. Тогда Оля стала говорить, что квартира эта нелепая: четыре комнаты, и в двух — кабинет, и всюду эти безумные книги (в смысле: безумно ведь много их), а спаленка маленькая совсем и темная, окном в стену выходит… Тут она поняла, что опять ревнует Володю к какому-то не ее миру, и замолчала. А он благодарно сказал (благодарно, потому что почувствовал, как ей неловко):

— Ты ведь все понимаешь…

Она замерла.

Володя прижал ее к себе очень крепко.

— Безумная квартира! — повторила она. — Мне в ней страшно. Когда я сюда в первый раз пришла, то мне показалось, что это гостиница. Так все пусто, мертво… Я даже не сразу и поняла, какая эта все ценность…

— Странно, а я люблю ее…

— Ты здесь вырос.

Володя вспомнил яркое солнце на желтом паркете и хромого длинного старца; в тот день Володя внезапно стал сиротой.

— Почему ты сказал вчера, что старик был странный? — спросила Оля.

Но Володя уже заснул.

Старик явился под утро. Он был в очках, но без обычной своей клюки. Володя приподнялся на локте. Старик, точно не замечая его, взял книжку из шкафа, положил ее на тумбочку возле кровати и вышел, бесшумно затворив за собою дверь.

Лишь на рассвете Володя решил разбудить Олю.

Но все-таки не посмел.

— Что ты читаешь? — спросила Оля наутро, порядком наскучив Володиным невниманием. Она подсела на подлокотник к нему. Книжка показалась ей скучной.

— Это «Тибетская книга мертвых», — ответил Володя холодно, отрешенно.

«О выскородный! – прочитала Оля. — Тот, кого преследуют кармические духи-мучители, вынужден, несмотря на нежелание, против собственной воли, двигаться дальше. Его ведут духи-мучители, отнимающие жизнь, окружает тьма, его сокрушают кармические ураганы; на него обрушиваются снег, дождь, страшный град, ледяной смерч, и он думает о том, где бы укрыться…»

Глаза Оли скользнули ниже, ниже, подальше от этих странных и неуютных заклинаний. Она прочла:

«Тот, кто в это время вспомнит Великий Символ, учение о Пустоте, поступит наилучшим образом».

Оля положила голову на плечо к Володе и стала дышать ему в ухо.

Володя потянулся, отложил книгу и включил телевизор.

Вечером Оля взяла в постель эту книжку. Но не осилила и двух с половиной страниц. Она лишь подумала, что между ней и Володей встала какая-то ледяная, замшелая стена из непробиваемых валунов. Она глубоко, с наслаждением, канула в темный сон. Володя с силой прижался к ней, но она не проснулась.

Старик поднял книгу, поставил ее в шкаф и вышел.

Родилась Оля в простой трудовой семье под Москвой. Родители у нее были люди интеллигентные. Оля тоже умненькою росла. Взяла и после школы в университет, на филфак, поступила.

Она сразу почувствовала себя здесь как бы Золушкой. В смысле: не так начитана, не так воспитана. И одевается — тоже не так. И тут увидела вдруг: Володя. Она тогда о нем еще почти ничего не знала. Слышала только, что он сирота, воспитывается у деда, академика де Санси. И поняла сразу: это, наверно, ее судьба. То есть, для него она пока замухрышка, конечно. Но женским своим чутьем угадала вдруг: это ее! Она даже и сближаться не торопилась, привыкая к мысли о нем. Соперниц Оля при этом не опасалась: на девчонок Володя не обращал внимания. Учился себе легко и при встречах улыбался тепло. Но первым даже не заговаривал.

Оля сама подошла к нему: дай конспекты. Потом были прогулки, разговоры все эти. Его милая, неумелая нежность. Ее рассказы про подгородную свою жизнь.

И эта его печаль, и эта его покорность. И рассказ о деде однажды, что, дескать, он самый крупный спец по мистике и ученик «самого» Гурджиева. И порой эта его рассеянная небрежность, крупинкой соли.

Короче, она стала для Володи его привычкой.

Оля проснулась. Ей показалось, что по комнате кто-то бродит. Но бродил по ней лишь один рассвет.

Спальня академика де Санси, белая, голая и холодная, поразила ее в который уж раз двумя большими шелковыми картинами напротив кровати. Одна была когда-то ярко-зеленая, с красивой парой: мужчина и женщина, обнявшись, простирали к зрителю шесть своих рук, унизанных браслетами и перстнями. На другой, блекло-багровой, мужчина с гневным лицом, весь как бы в узких сполохах некоего адского пламени, мчался в пышный белесый дым верхом на громадном, однако же добродушном тигре. Оля попыталась вспомнить, что рассказывал об этих буддистских иконах Володя, и не смогла. Она лишь вспомнила, что обе они — предупреждение о главных опасностях в земной жизни людей. Ни любовная страсть, ни гнев не принесут человеку счастья, — так, кажется, объяснял Володя. И еще он говорил, что согласно буддистским верованиям, душа после смерти может воплотиться и в растение, и в животное, и в демона, и в божество. И еще — в вечно голодных духов-вампиров прета. Оля могла почти с уверенностью сказать сейчас, что известный буддолог академик Евгений Игнатьевич де Санси, бог знает, за какие грехи, стал после смерти таким вот прета.

— «Но нас-то, нас-то за что он мучает?!» — почти вскрикнула вслух Оля. И вовремя схватила зубами краешек одеяла.

Она подумала вдруг, что с Володей у нее не было близости с самого их возвращения с моря. «И может, уже не будет?» — спросила она себя как-то вдруг отрешенно. Весь мир, вся эта жизнь, которую она так любила и так старалась хорошенько построить, показались ей смешными, нелепыми, ненужными.

Но чувствовать так долго она не могла, не хотела.

— Не хочу, не хочу, не хочу!.. — все повторяла Оля свистящим, почти беззвучным шепотом, впиваясь ногтями в подушку. — Я не хочу-у!..

Наступила глубокая осень. Серая муть дождя залепила стекла. В квартире стало сыро и холодно: еще не топили.

Володя и Оля жили в ожидании зимы, покорно взирая на эту слякоть и хляби, на остовы когда-то веселых пестрых деревьев.

— «Какой ужас! — думала Оля. — Он не любит меня. Эта осень, эта мокрая ночь… Ему безразлично все, все! Он сумасшедший…»

И как догадка, как озарение:

— «Старик его отравил! Ведь не может же, чтобы молодой такой и… Отравил, отравил! Каким-то тонким и страшным ядом — долгодействующим таким… «Такой», «таким»!» — передразнила она себя вдруг и оборвала мысль.

Теперь она и мыслей своих пугалась.

— «Лучше б он пил, ругался…» — Оле вспомнились ее одноклассники. Огромное большинство их пило, почти все ругались.

Она посмотрела на Володю внимательно. Он опять сидел под торшером. На коленях его была раскрыта ужасная эта книга.

— Володь! — позвала она. — А, Володя?

Володя поднял голову. Оля обрадовалась, но тотчас и осеклась: Володя смотрел мимо нее, прямо на дверь.

Оленька оглянулась. На пороге стоял академик Санси. Он насмешливо и вежливо улыбался.

Прошла зима. Шурик появился в их жизни как-то незаметно, но и естественно. То ли был он Оленькин одноклассник, то ли просто явился из каких-то голодных тесных углов страны.

Оля, конечно, не сразу сказала о нем Володе. А потом, уже к середине марта, выяснилось, что надо бы разъезжаться.

Володя был точно во сне. Оля плакала по ночам и чувствовала себя мерзавкой. Один Шурик воспринимал все, как должно: трезво и деловито.

В частности, он настоял на том, чтобы Володя подумал, на чем ему, Шурику, с Оленькой есть и спать. То есть, чтобы Володя оставил им также и кое-какую (получше) мебель.

Оля кляла себя вслух, но Шурик унимал ее каждый раз жесткой своею дланью. Он был решительный и простецкий. И если бы не Володя, Оля никогда бы не увлеклась таким…

К Володе Шурик относился с насмешливой неприязнью. А узнав, что дед его в юности был масон, и вовсе что-то такое понес откровенно злое…

…Роковой — печальный и страшный — день, когда вывозили мебель, был по-мартовски ярок: журчали ручьи, гремела капель, назойливо ослепляло солнце.

Первыми почему-то решили вынести из кабинета шкафы с вензелями на граненых стеклах, с бронзовыми венками и пиками на густой красноты полированных строгих дверцах.

Шкафы эти и без книг оказались почти неподъемными: мужики суетились вокруг, покрикивали и почтительно — вполголоса — матюкались. Володя стоял в стороне, ко всему безучастный. Старик де Санси держал его руку в своей. Казалось, дойдет очередь и до них, и их тоже вынесут вместе с мебелью.

Оля боялась в комнаты заходить. Ей казалось, что вот-вот случится что-то ужасное: шкаф въедет при переноске в грузчиков или Володя, опомнившись, наконец, выгонит взашей этого ее жуткого Шурика и всех этих матерящихся мужиков, и она останется с ним в ярчайшем мартовском солнце, в этом горячем, текучем блеске близкого лета…

Она готова была разрыдаться, когда выносили последний стул.

— «Дрянь я, дрянь!» — все кричала она на себя, немо и отупело.

Ей вспомнился вдруг совет, — где-то читанный, где-то слышанный? «Тот, кто в это время вспомнит Великий Смысл, учение о Пустоте, поступит наилучшим образом…»

А гулкое эхо почти опорожненных комнат вовсю отражало грохот людских шагов.